Тяжёлые дни, господа. Очень много потерь.
В надежде переломить тенденцию выкладываю обещанный рассказ. Который из безпросветного стал даже немного солнечным.
Только вот название я придумать так и не смог.
Может, попробуете?


Светлой памяти трагически погибшего 13 сентября 2008 г. на территории ВВЦ самолёта ТУ-154 посвящаю

Лето прошло.
Стояли последние дни августа, и из деревни уехала в город почти вся молодёжь. Остались лишь двое – влюблённая пара. Не спеша бродили они по опустевшей деревне, по полным грибов и ягод лесам, прощаясь с возможностью видеть друг друга с утра до вечера: в городе ждут институты, дела, работа... Они были молоды, счастливы – но они не делали лета, как не делают лета запоздалые птицы.
Помахала на прощание внучка Настя из окна автобуса, махнула рукой её мама Галина – и уехал автобус. А бабка Рая и дед Саша остались.
- Скоро и мы поедем, - вздохнула бабка. Дед промолчал, закурил.
Они перешли дорогу и направились домой.
У крайнего дома остановились поздороваться: на редкий луч солнца вынесла свои кости баба Вера – громадные очки на носу и тонкая палочка в руке.
-День добрый! – сказал ей дед Саша.
- Кто это? – баба Вера вскинула голову. Несмотря на свои громадные очки, она почти ничего не видела.
-Ивановы, - сказал дед.
-А-а. Проводили своих-ту?
- Проводили. Скоро и сами следом за ними поедем, - понадеялась бабка Рая.
Баба Вера тепло вздохнула, смешав в этом вздохе радость и грусть: её сыновья, близнецы Шибаевы, давно обрели свой покой на кладбище километров за семь от деревни. Но баба Вера умела радоваться за других, и сейчас улыбка осенила её маленькое, морщинистое лицо.
- Дай то Бог! – отвечала она. – Дай то Бог!

Вечер укрыл небо тяжёлыми серыми тучами. На неубранное поле лился дождь.
- Жать-ту будут? – беспокойно спросил дед Саша у пустоты, не ожидая ответа.
Ему ответила бабка:
- Ты не дури хоть, успеют, сожнут. Поди вон у кур проверь – может, снесли чего. Я-ту с утра была, так пусто. Может, сейчас... Иди. А я пока тебе чай заварю.
Дед поднялся, покашлял, пошёл на поветь. Разворошил палкой сено, нашёл три яйца. Вернулся в избу, засунул их в холодильник и сел за чай.
- Куриц-ту надо на мясо порезать, - сказала бабка из кухни.
- Это зачем?
- Мы уедем – куда их?
- Лебедеву отдадим до весны. Он человек надёжный...
Они помолчали.
Потом дед встрепенулся, вспомнил о чём-то.
- Надо бы завтра в Успенье добраться, к Федьке, - хитро начал он.
- Опять? – нахохлилась бабка.
- А что? Мне уж детей не рожать. Можно и выпить.
- Да что хоть ты, старый! Куда ты в такую погоду попрёшься? Пешком, что ли? – бабка не злилась, ворча по привычке.
- Попутку поймаю.
- А чем платить будешь?
- Бутылку возьму. Что ты как маленькая?
- Самому-ту не жалко? – съехидничала бабка.
Дед смолчал.
Бабка поглядела на него и вздохнула:
- Тебе вон две недели тут жить осталось.
- Ну и?..
- Хозяйство нужно в порядок приводить.
- Завтра начну, - пообещал дед.
- Устала я, пойду лягу, - сказала бабка, снимая фартук и полезла на печку.
- Полезь, согрейся.
Несколько минут баба Рая ворочалась на печи.
- Дед! – окликнула она.
- Чего тебе?
- Ты тяжести-ту не таскай, как убирать будешь. Яша за нами приедет, так поможет.
- Что тебе не лежится, а? Спи, не мудри. Утро вечера мудренее.
- Скучаю я, - созналась бабка. – Тишина такая без них...
- Ничего, приедет Яша и заберёт нас. Галя его отправит. Он у неё мужик деловой. Спи. И я скоро лягу.
Дед выпил чай, покурил и, кряхтя, полез в свою кровать.

Наутро к калитке, прокручивая колёсами в грязи, подъехал зелёный «УАЗик».
- Федя! Лёгок на помине! – обрадовался дед Саша, пожал его руку.
Федя был друг деда Саши, хоть и намного моложе его. Оба были фронтовики: дед Саша – с Великой Отечественной, Федя – с Афгана.
- Здравствуй, дед Саша. Как жизнь?
- Ну, как? Потихоньку. Хозяйство ведём. Ты надолго? Может, того? – дед подмигнул.
- Мне лучше чаю, я скоро поеду.
- Сейчас организуем. Раиса Матвеевна, завари нам, пожалуй, чайку!
Уселись за стол, достали из шкафчика пряники – любимое лакомство Феди.
- Мы вот молодёжь проводили, - сообщила бабка Рая. – Через пару недель зять должен приехать, поможет собраться... На днях перевод нам пришлют. Ты, Федя, на почте-ту не был, не знаешь, есть перевод или нету?
- Не заходил, - солгал Федя: на почте он был, но никаких переводов не приходило.
- Ладно, - отмахнулась бабка от мыслей. – Ты, если на почту пойдёшь, Федя, посматривай, если что.
- Хорошо, Раиса Матвеевна. Я буду смотреть.
Баба Рая допила чай, встала и вышла куда-то в сени.
- Ну, теперь, дед, рассказывай всё, как есть, - Федя упёр локти в стол и приготовился слушать.
Дед Саша на всякий случай понизил голос и сказал:
- Сил у нас с бабкой не хватает. Ей этим летом совсем худо, Сердце болит. А я – я старый хрен, что от меня толку? Вон, руки трясутся, стакан уже не держу, через соломинку наловчился водку пить. А молодым – не верю я, Федя. Не знаю... Мне неспокойно. Бабка – та верит: приедут, помогут. А мне – неспокойно.
Федя слушал молча, внимательно, глядя куда-то перед собой.
- Вместе живёте? – спросил он.
- То есть? – не понял дед Саша.
- В Москве, говорю, вместе с детьми живёте?
- Отдельно, - дед чуть подумал, глотнул чаю, поглядел на Федю. – На Фрунзенской набережной.
- А дети?
- Из Химок мотаются. Понял ты мысль мою, Федя?
- Понял. Как не понять? И завещание есть?
- Как полагается.
- На детей?
- Так а кому же ещё... – дед Саша угрюмо замолчал.
- И бумага, конечно, в Москве? – чуть подумав, почти утвердительно сказал Федя.
- Конечно, - дед Саша болезненно поморщился. – Ты-ту как, расскажи.
- Неохота, - Федя помрачнел. Теперь он глядел в пол.
- Заедает? – участливо спросил дед Саша, имея в виду Федину жену Александру.
- Сил никаких нет, - кивнул Федя. – Даже рассказывать тошно. Я разведусь, наверное.
- Да ты что! – дед Саша даже подскочил на своём табурете.
- Да то я. Я, понимаешь, всю жизнь от неё получал по башке за то, чего я не делал.
- Это как это?
- Придирается ко всему. С зарплаты заначку сделаешь – на чекушку там, то да сё – а она, если пропалит, терзать начинает: у тебя, говорит, зазноба в городе есть. Сразу же вспомнит, как из рейса с задержкой вернулся... Я колесо менял, а она: «Вот, возвращайся туда, откуда приехал!» И ни пожрать, ничего: голодный сиди. Тебя, говорит, наверняка накормили.
- Здорово, - дед ударил рукой об руку. – А ты чего?
- А чего я? Я ничего. Молчу. Или иной раз возьмёшь хлеба кусок, луковицу, чекушку – и вперёд. В поле уйдёшь или там в баню, если дождь... Посидишь, выпьешь, покуришь – вроде и легче станет. Раньше-ту так и жил. А в последнее время, гляжу, сердце хватать начало.
- Да ты что! – поразился дед Саша. – Ты ж молодой ещё!
- Да вот и сам я об этом задумался. Раз прихватило, два прихватило... Не дело.
- А поговорить с ней ты пробовал?
- Пробовал. Как об стенку горох. Ты ей одно, она тебе другое. Ты ей слово, она тебе десять. Причём такую пургу несёт, уши вянут.
Посидели, помолчали. Дед подлил в чашки кипятку.
- Ты мне скажи, дед. Вот как ты думаешь... В гроб ведь она меня загонит, да?
- Ну, тут я тебе не советчик... – уклончиво ответил дед.
- Да я не советуюсь. Я всё равно по-своему сделаю. Просто скажи.
- Ну, если просто... то может загнать.
- Спасибо за мнение, Саша. Я сам ведь всё понимаю. Но ты её знаешь. Она как ребёнок. Вот, думаю, если уйду, как будто ребёнка обижу. И потом, у нас с ней так много всего в жизни было...
- Такой ребёнок... - задумчиво произнёс дед Саша. – Такой ребёнок и сам кого хочешь обидит!

Вечером Федя уехал.
Дед Саша лежал в постели и слушал, как ветер свистит в желобах шифера на крыше. Точно так же он свистел в дни деды Сашиной молодости, когда он лежал здесь без сна, на той же кровати, томясь от неодолимой любви к рыжеволосой Рае, которую видел раз в неделю по воскресеньям на танцах в клубе. Она приходила туда с каким-то парнем, и молодого Сашу это ужасно бесило. Довольно скоро у него состоялся решительный разговор с Раей, после которого никто из парней уже не смел и взгляд на неё кинуть.
Ветер свистел. Дед Саша слышал в этом знакомом звуке незнакомые ноты. Когда-то давно он представлял себе, будто его одинокое любящее сердце похоже на уголёк, и ветер стремится его потушить, но лишь раздувает сильнее. А теперь в свисте ветра ему слышались холод и последнее человеческое одиночество.
«И потом, у нас с ней так много всего в жизни было...»
Дед Саша в душе плюнул и повернулся на другой бок.
Старый он стал, начал сдавать. Мысли дурацкие лезут...
Когда ты молод, ты боишься терять. Боишься, что вдруг не станет родителей, друзей, любимого человека. Не обязательно при этом ты сам – маменькин сынок. Совсем не обязательно. Даже бывает наоборот – чем сам ты сильнее и самодостаточнее, тем больше боишься терять своих близких. Конечно, многие это скрывают. Многие учатся преодолевать потери – вроде того, что «да, нет человека – но жизнь продолжается». Иногда получается. Но бывает и так, что потерял человека – и больше не знаешь, куда ты и как. Продолжающаяся жизнь становится ненужной. Возможно, это чувства ребёнка, который укрылся где-то в глубине души и власти которого над нами мы боимся. Возможно даже, что эти чувства – вредные, нездоровые, ведущие к слабости в те моменты жизни, когда нужно быть твёрдым, решительным. И всё-таки, всё-таки...
Дед Саша боялся потерять Раю.
В ту ночь ему вспомнилось многое.
Жизнь была – трудная и прекрасная. Да, деду Саше было, что вспомнить...
Ярче всего отчего-то всопмнилась одна ночь на исходе ноября, когда они с Раей лежали, прижавшись друг к другу, в тёмной квартире, которая казалась непривычно чужой и холодной. С лестницы донеслись шаги, затем в соседней квартире раздался пронзительный женский плач.
- Их-то за что? – горестным шёпотом удивился Саша.
- Найдут, за что...
- Не может Сталин не знать. Не верю.
- Конечно, не может...
Дед Саша лежал без сна и перебирал воспоминания. А ветер всё так же свистел на крыше. Ближе к утру его шум перебился осенним дождём.

Прошла неделя. Дожди прекратились, и на улице было по большей части солнечно – начиналось обещанное синоптиками бабье лето.
Бабка Рая неспешно и деловито собирала вещи. Дед Саша под солнечным светом воспрял духом и начал ходить за грибами и ягодами. Мысленно он прощался с родными местами, где-то в глубине души чувствуя, что, если они и уедут отсюда, то могут уже не вернуться. С каждым днём он всё меньше верил в то, что за ними кто-то приедет. С каждым же днём это казалось ему всё менее страшным. Солнечный свет, синее небо, Рая рядом – дед Саша мог горы свернуть! Ещё не истёк назначенный срок, а он потихоньку начал готовиться к самостоятельному отъезду: проверил запоры во всём доме, сделал новый засов для повети, вытащил из глубины сарая ставни и поставил их в сенях.
Продукты в доме подходили к концу, а о том, чтобы купить билеты, речи вообще не шло. Чтоб получить хоть какие-то деньги, дед Саша собрал в большой рюкзак высушенные им грибы и ягоды и отправился в райцентр.
Дребезжащий автобус весело катился по разбитой дороге. Пассажиры – обычное дело – ворчали и жаловались друг другу на жизнь и погоду, но было видно, что они радуются солнечным дням. Ещё бы – грибы и ягоды в тот год росли как на дрожжах. Местные жители сдавали их килограммами, и для многих это было хорошим подспорьем к скромному заработку или пенсии.
В райцентре дед Саша первым делом пошёл на почту – позвонить в Москву. Ещё он хотел –
на всякий случай – справиться, не приходил ли перевод.
На почте стоял ни с чем не сравнимый запах сургуча и царила атмосфера неспешной, вдумчивой деловитости.
- Алло! С Парфентьевым говорить будете? – то и дело спрашивала в трубку телефонистка, после чего переключала разговор на переговорную кабину.
Ожидая очереди у телефона, дед Саша с удовольствием втягивал ноздрями запах горячего сургуча и уносился мыслями куда-то далеко. В такие минуты он почти жалел, что за всю жизнь ни дня не работал на почте. Ему очень хотелось быть таким вот нужным человеком, сортировать посылки и письма, продавать конверты и открытки – словом, служить звеном в цепочке связи между людьми, рассеянными по просторам страны. Через стекло была видна кучка писем, их сортировала серьёзная девушка в очках. У неё были суровые брови и по-детски припухлые губы.
- Кострома, - читал он краем глаза про себя адреса на конвертах. – Березники. Благовещенск... «Так за всю жизнь и не побывал», - подумалось.
- Здравствуйте, Александр Викторович. Вам Москву? – спросила телефонистка.
- Здравствуй, Марина. Да, мне Москву, - дед Саша назвал номер, потом секунду подумал и добавил: - Только ты им не говори про Парфентьево.
- В смысле? – брови телефонистки удивлённо поползли вверх.
- Не спрашивай: «Будете говорить с Парфентьевым?» Просто соедини, и всё.
- Как скажете, - Марина набрала номер. – Занято. – Она набрала номер ещё и ещё раз, дождалась, пока взяли трубку, и вдруг неожиданно для себя на автомате выпалила:
- С Парфентьевым говорить будете?
Долю секунды в трубке длилось молчание, после чего женский голос сказал резкое «нет» - и пошли гудки.
Марина ошеломлённо смотрела на деда Сашу.
- Бросили трубку, - сказала она. – Александр Викторович, хороший мой, вы простите...
- Всё хорошо, - упавшим голосом произнёс дед Саша и отошёл от стойки.
На улице постоял, покурил, успокоился – и вернулся.
- Лена! – спросил уже в другом окошке. – Переводов нам не было?
- Нет. Ничего.
Дед Саша попрощался и вышел на улицу.

Хоть и не ждал уже ничего дед Саша, а всё равно расстроился. Даже бутылочку прикупил, чекушку. Ехал домой угрюмый, ни с кем в автобусе не говорил.
Дома бабка Рая встретила его пирогами.
- Ты чего это расстаралась? – ласково спросил он её.
- Для тебя, - улыбнулась бабка. – Устанет, думаю, по райцентру шататься.
- Вечно у тебя – «шляться», «шататься», - ласково пожурил её дед. – Ну, давай, что ли, Раюша, чаю попьём.
Чай пили по-старинному, из блюдечек, как пили только вдвоём. При гостях всегда пили из чашек.
- Феля заходил, перевод принёс, - сообщила бабка, прихлёбывая чай.
Дед Саша чуть не подавился пирогом, но чувства сдержал.
- Хорошо...
- Ты позвонил бы Галине-ту. Что же они всё не едут?
Дед Саша не знал, что сказать, поэтому опрокинул на себя блюдце с горячим чаем.
- Ай-яй! – вскочила бабка Рая. – Сильно обжёгся?
- Ничего, до свадьбы заживёт, - дед Саша скрылся за занавеской. – Где же штаны-ту?
- Я всё постирала, - бабка тоже зашла за занавеску. – Тут вот кальсоны есть, так возьми.
Дед облачился в кальсоны и сел допивать чай. Настроение у него снова упало.

Ночью дед Саша проснулся, точно его кто-то в бок пихнул. Он полежал немного, слушая тишину, потом встал и подошёл к печи, на которой спала бабка Рая.
Бабкиного дыхания слышно не было.
- Рая! – громко произнёс дед Саша. Голос его в темноте прозвучал тревожно, зловеще.
Бабка не отвечала.
- Рая! – вскрикнул он снова и полез на печку. – Рая, ты здесь?
Нашёл в темноте её тело – оно показалось безвольным, податливым. Дед Саша вскинул голову, ударился лбом о низкий потолок, выругался и ухватил бабку за плечи.
- Рая! Очнись, Рая!
- Ох, ну чего тебе? – заворчала разбуженная бабка. – Полночи ворочалась, только заснула... Чего тебе надо?
- Рая!.. – дед примостился с ней рядом, неровно стоящий кирпич упёрся ему в бок. – Ты живая?
- Помрёшь, не иначе, как спать-ту мешать будут, - уже ласковее произнесла бабка. – Чего тебе?
Дед Саша обнял её и поцеловал.
- Да ты что, старый? – удивилась бабка.
- Рая! Я люблю тебя!
- И я люблю тебя, охломон.
- Ты только не умирай, ладно?
- Да куда уж я от тебя денусь... Ну пусти, душишь! – бабка чуть отодвинулась и погладила деда по голове. – Спи!
Несколько минут лежали молча.
- Я ставни-ту видела, - произнесла вдруг бабка. – Я всё поняла. Но перевод-ту откуда?
- Не было перевода, Рая. Это всё Федя придумал.
- Что ты! – Рая приподнялась на локте. – Десять ведь тысяч!
- Надо отдать, - решительно сказал дед. – Завтра поеду.

Назавтра дед стоял на дороге, ведущей в Успенье, и голосовал.
Машины ездили редко, и никто не останавливался. Утомившись стоять, дед присел на бревно, закурил, задумался.
День был не дождливый и достаточно светлый, но не солнечный. Лес и поля стояли строгие, величественные, готовые к осеннему увяданию.
Дед Саша с удивлением чувствовал, что с его души свалился тяжёлый камень. До вчерашнего дня его тяготила недосказанность, двусмысленность ситуации. Неприятно было бояться задать детям прямой вопрос. Неприятно было его не задавать, сидеть и тихо ждать, как всё разрешится. А теперь вдруг стало легко. Порою нет ничего легче, чем когда надеяться можешь только на себя.
Рядом с дедом затормозил забрызганный грязью «ГАЗик». Дверь распахнулась:
- Далеко тебе, дед?
- Успенье.
- Садись, подвезу.
- Сколько возьмёшь?
- Административные работники денег не берут...
Летела под колёса раздолбанная дорога, подскакивал на ухабах на жёстком сиденье водитель. Дед Саша глядел на мелькающие по сторонам стройные стволы сосен и почти улыбался.
Сошёл он у поворота на Успенье, закурил и неспешно пошёл дальше. Метров пятьсот по грунтовой дороге – и становится виден уже крайний дом, где живёт Федя.
Поразила необычайная тишина. Ни кур, ни гусей не было видно. Входная дверь распахнута – входи, кто захочет. С нехорошим предчувствием вошёл дед Саша в широкие сени, поднялся на пять ступенек вверх и постучался в избу.
- Федя! – крикнул он. – Ты дома?
Никто не ответил. Дед Саша постоял несколько мгновений в нерешительности и вдруг резко распахнул дверь.
На полу возле печки неподвижно лежал Федя. На шее его была надета петля. Рядом с головой лежал обрывок верёвки.
- Ох ты ж ё! – воскликнул дед Саша, кинулся вперёд и начал тормошить Федю.
- Федя! – кричал он и щупал его пульс. – Федька, ёж твою мать!
- М-м-м!.. – громким глухим мычанием отозвался Федя.
- Живой, с-с-сука! – радостно воскликнул дед Саша, поднялся, взял ведро с водой и вылил Феде на голову.
- О-о-о... – застонал Федя. – Где я?
- На грешной земле, слава Богу.
Федя привстал, прислонился спиной к стенке и закрыл глаза.
- Петлю-ту сними, окаянный...
Федя стянул с шеи петлю.
- Не выдержала-таки... – пробормотал он. – Значит, живём.
Он неуклюже поднялся, добрёл до кухни, зачерпнул ковшиком воды из ведра и сделал несколько глтков.
Ох-х-х! – он упал на скамью. – Деда, будь другом... Там в холодильнике водка.
- Сейчас...
Дед принёс бутылку и сало. Нарезал бутербродики, разлил по стаканам:
- Пей, обалдуй!
Выпили. Закусили. Закурили.
- Ох, блин! – Феде начало становиться лучше. – Прости меня, Саша! – он качнулся вперёд, уткнулся деду Саше в грудь и зарыдал.
- Ну что ты, что ты... – тихо успокаивал его дед Саша. – Здоровый мужик, а ревёшь, как баба...
- Первый раз реву, дед, с тех пор, как с войны вернулся... Иногда и пореветь надо.
- Ты куда птицу всю дел?
- Продал.
- Зачем?
- Дед... Выгнал я её, жену-ту.
- Ну, выгнал и выгнал. А это зачем? – дед потряс в воздухе петлёй.
- Да куда я без Сашки-ту? – Федя дрожащими руками чиркнул спичкой, закурил. – Вот, думал, продам, что ценного есть, денег тебе отнесу... и поминай, как звали.
- Автомобиль-ту не продал?
- Ещё не успел...
- Вот они, твои деньги, - дед Саша вытащил из кармана банкноты. – В шкатулку кладу, на буфет.
- Что ты, Саша! Это тебе всё...
- Мне ни к чему, - дед Саша решительно налил ещё по стакану. – Но у меня к тебе дело...

Вечер окрасил небо роскошным закатом.
Неспешно, пошатываясь, держась друг за друга, дед Саша и Федя идут по дороге. На автомобиле решили не ехать – мало ли что. Но и бабку Раю оставить было нельзя: дед обещал возвратиться сегодня же.
- Я-то в порядке, - внушает Феде дед Саша, - а за старуху болею. Совсем ведь плохая стала, даром, что бодро глядит… Она всю жизнь молодая будет, потому что рыжая. А сердце – усталое.
- И всё равно: не приехать, - это без сердца быть надо! – в тысячный раз возмущается Федя, старательно глядя под ноги, чтоб не упасть.
- Да чёрт с ними, Федя. Ты слушай меня. Жить будешь у нас. Ты мужик с головой, с руками, устроишься. А завещание я подрихтую...
Федя внезапно останавливается.
- Под-кор-рек-тирую, во! – поправляет он деда Сашу.
- Подкукаре... как ты там это сказал? – шутит дед Саша, берёт Федю за локоть и мягко толкает вперёд. – Идём, буквоед.
- Не кукарекай, дед. Я не за тем туда еду.
- Прокукарекаю, понял?
- Тогда не поеду, - Федя упрямится спьяну.
- Ты давай-ка, шагай. Там разберёмся...

К полуночи они добрались до деревни.

(С) Дмитрий Дверий, 2008